culturgy (culturgy) wrote,
culturgy
culturgy

Category:

Геополитика эпохи эллинизма (вставка №2 в серию 1.9)

АНРИ ПИРЕНН В КОНТЕКСТЕ ДИСКУССИИ «ГЕРМАНИСТОВ» И «РОМАНИСТОВ»

Рассуждая о причинах упадка Античной цивилизации, нельзя обойтись без упоминания идей Анри Пиренна, бельгийского историка начала XX века, которые изложены в его книге «Магомет и Карл Великий» (в русском издании «Империя Карла Великого и Арабский Халифат. Конец Античного мира»). В России эта работа стала популярной среди широкой публики в отрыве от той научной дискуссии, в контексте которой она была написана. Люди, которые особенно не вникали в тему перехода от Античности к Средневековью, видят в этой книге некий изолированно стоящий горный пик, который не столько уточняет, сколько «напрочь опровергает» картинку «заката Античности» из школьного учебника. Далее мы (1) разберем, что на самом деле сказал Анри Пиренн, если вычесть из его книги полемические перегибы. (2) Проясним, из контекста какой именно дискуссии вырвана его книга. И, наконец, (3) выясним (уже во вставках 1.9.3 и 1.9.4), опираясь на работы более современных историков, в какое именно состояние пришла цивилизация в V-VII вв. на Западе и на Востоке Средиземноморья. Нетерпеливых читателей заранее хочу успокоить, что привычная картинка из школьного учебника в целом верна.


Иллюстрация 1.9.2.1. Анри Пиренн (1862-1935) – бельгийский историк, специалист по экономике средневековых городов. Член-корреспондент Академии Наук СССР.

1. Что сказал Анри Пиренн
Согласно Пиренну, греко-римская цивилизация на Западе продолжала существовать под германской «крышей» в течение VI-VII вв. Настоящим ударом по Римскому миру была арабо-мусульманская экспансия, которая привела к разрыву привычных экономических связей в Средиземноморье и резкому сокращению морской торговли, главного источника богатства в те времена. Это уничтожило «античную глобализацию», отбросило экономику Западной Европы на уровень натурального хозяйства и вызвало наступление Темных веков.

Следует понимать, что для Пиренна доказательство сохранения римской цивилизации под властью германцев – это не самоцель, а вспомогательный аргумент. Главная мысль Пиренна состоит в том, что ключевую роль в истории Европы сыграло арабо-исламское вторжение в Средиземноморье, а не предшествующий погром, учиненный германцами. Германцы снизили общую планку цивилизации на Западе, но не изменили ее характер и не привнесли ничего нового. Творческий вклад германцев проявился много позже, когда Европа стала выбираться из Темных веков, отказываясь от «пережитков Античности» и перестраивая свою жизнь на новых началах.


Иллюстрация 1.9.2.2. Средиземноморье в 500, 600 и 750 гг. (Использованы карты с сайта Ian Mladjov's Resources). Заштрихованы (в серую клетку) регионы Византии, подвергавшиеся на рубеже VI и VII вв. вторжениям славян и аваров.

Самый главный, «железобетонный» аргумент Пиренна лежит не в прошлом, а в настоящем: тот факт, что большая часть европейской территории Римской империи ныне населена романоязычными народами. Это значит, что в областях Европы, обжитых античным человечеством, смены населения не произошло и немногочисленные германские варвары ассимилировались в первые же века после завоевания. «Романия по-прежнему продолжала существовать, за исключением территорий, расположенных на границе империи, по линии Рейн — Дунай, то есть провинций Германия, Реция, Норик и Паннония; вторгнувшиеся, точнее, хлынувшие сюда со своих земель германцы вытеснили местное римское население в южные районы империи». [Пиренн 1937, с.165-166] «Романия потеряла свое культурное влияние лишь на территориях, относящихся к последним захватам Римской империи и являвшихся защитными бастионами, прикрывающими путь к Средиземноморью. ...А на остальных территориях культурная целостность Романии сохранилась, да иначе и быть не могло. Римская империя осталась страной римлян». [Пиренн 1937, с.17]

Согласно Пиренну, в западной части Империи просто произошла политическая перестройка: германцы заняли место военно-политической верхушки, но при этом они признавали верховенство императора в Константинополе и старались как можно меньше вторгаться в жизнь римского населения, в том числе – в оставшуюся от Империи фискальную систему. Германские короли «для римлян ... были всего лишь римскими военачальниками, которым доверено руководить гражданским населением. К римлянам они обращались именно как римские военачальники; и они гордились римскими титулами; достаточно вспомнить, какой торжественной церемонией с целой кавалькадой сопровождавшей его свиты отметил Хлодвиг присвоение ему титула почетного римского консула. При Теодорихе все было скромнее: он был римским вице-королем и издавал не законы, а указы. Готы занимали командные посты только в армии; там же только продолжали действовать готские правила и традиции. Все гражданские должности занимали римляне, и вся римская система управления была в максимальной степени сохранена». [Пиренн 1937, с.23]

Пиренн, разумеется, никоим образом не отрицает упадок цивилизации в регионах, оказавшихся под контролем варваров. Он лишь стремится доказать, что там не произошло замены римской цивилизации на какую-то иную, «германскую». Все, что еще работало, что не было разрушено до конца, оставалось римским. Никакого «исторического творчества» со стороны германцев в Италии, Галлии и Испании в те времена не наблюдалось.

«Таким образом, королевства остготов, вестготов, вандалов и бургундов управлялись на римский манер. Никаких «германских принципов» здесь не было и в помине. Новые короли сохранили старую систему управления, хоть эта копия была далеко не совершенной. Было введено лишь одно новшество: за военную службу не платили, поскольку германцы были наделены землей. Благодаря распределению земли между всеми, кто подпадал под воинскую повинность, государство было освобождено от необходимости иметь огромный военный бюджет, что совсем недавно тяжелейшим бременем ложилось на население. ...все, что сохранилось и продолжало функционировать, было полностью римским. От германских институтов, от народных собраний, на которых присутствовали свободные люди, не осталось и следа». [Пиренн 1937, с.56]

Пиренн показывает, что западные варварские королевства практически во всех аспектах своей жизни сохраняли позднеримский облик, а развитие если и шло, то в рамках тех тенденций, которые наблюдались еще до варварского завоевания. Изменения вели эти общества не в сторону будущего западноевропейского феодализма, а в сторону византийских порядков, под непосредственным влиянием Восточно-Римской Империи. Это влияние обеспечивалось интенсивными торговыми и культурными контактами. «Средиземноморское единство, являвшееся важнейшей чертой античного мира, сохранилось и продолжало проявляться в самых различных областях и в самых разнообразных формах. Усиливавшаяся эллинизация Востока не мешала ему продолжать оказывать влияние на Запад посредством торговли, искусства и религиозной жизни со всеми ее превратностями. В известном смысле, как мы убедились, Запад все больше перенимал черты Византии, так сказать, византизировался». [Пиренн 1937, с. 167-168]

Если обобщить, то западная часть Римского мира превратилась в политическую, экономическую и культурную периферию грекоязычной Восточно-Римской Империи. Причем статус этой периферии был не слишком высоким. Пиренн пишет о торговой колонизации Запада коммерсантами с Востока: греками, сирийцами, евреями. Достаточно упомянуть, что основным товаром, который «опростившийся» Запад направлял на Восток в обмен на многообразные продукты цивилизации, были рабы. «Мы можем сделать вывод, что на побережье Тирренского моря велась существенная по объему и значению торговля рабами; нет никаких сомнений, что суда, привозившие с Востока на Запад пряности, шелк и папирус, назад везли рабов». [Пиренн 1937, с. 112] К этому выводу он приходит и в другой своей работе («Средневековые города и возрождение торговли»): «Среди возможных предположений, одно из самых вероятных состоит в том, что по большей части груз состоял в человеческом товаре, т. е. в рабах. Торговля рабами не прекращалась во франкском королевстве до конца IX века». [Пиренн 1927, c.21]

Пиренн предпочитает не развивать эту мысль, но очевидно, что после краха Империи, роль Запада в международном разделении труда была примерно такой же, как роль Черной Африки в эпоху плантационного рабства. Напомню, что рабов-африканцев для вывоза в Америку в XVI-XVIII вв. отлавливали, в основном, не сами европейцы. Они оплачивали услуги местных царьков, которые продавали им частью - собственных подданных, а в основном – пленных, добываемых в войнах и набегах. Царьки при этом могли накапливать изрядные богатства, что наводит нас на более реалистичный ответ об источниках золота, которое Пиренн находит в распоряжении варварских королей VI века. Сам Пиренн пытается объяснить это богатство упорядоченным сбором торговых пошлин. Однако накопление монеты на Западе могло быть связано только с профицитом внешней торговли. Зная, что самым востребованным на Востоке западным товаром были рабы, этих рабов должно было продаваться такое невообразимое количество, чтобы не только компенсировать стоимость ввозимых с Востока предметов роскоши, но и дать прибавку, оплаченную золотом. Скорее всего, эти златообильные короли просто получали свою долю за крышевание работорговли.

Рабы, как можно предположить, добывались не только в ходе внешних и междоусобных войн (как предполагает сам Пиренн), но и входе безнаказанной деятельности разбойников и пиратов, а также продажи подданных за долги и налоговые недоимки. Думаю, что реальный статус и реальная защищенность безоружных римских простолюдинов под властью варваров не слишком отличались от таковых у нетитульного населения Чечни времен Басаева. Наверняка любой «самурай», имея недостаток в наличности, мог восполнить его, захватив и продав первых попавшихся «ничейных» бедняков. И даже при формальном запрете на это со стороны призрака государственной власти, он легко мог остаться безнаказанным, поскольку проданных тут же увозили в Византию многочисленные агенты восточных торговых домов.

Кстати, для многих потомков римлян, вывоз в процветающую цивилизованную Византию был, вероятно, улучшением судьбы, по сравнению с выживанием в варварской постапокалиптике. Не исключено, что некоторые отчаявшиеся люди могли продаваться восточным купцам добровольно, в обмен на эвакуацию. Вероятно, экономический ренессанс средиземноморского Востока в те времена во многом подпитывался потоком дешевой рабочей силы с Запада. И наоборот, прогрессирующий упадок Запада мог быть вызван этим кровопусканием и сопровождающей его дезорганизацией экономики. Вполне возможно, что, вопреки мнению Пиренна, именно сокращение этой прибыльной торговли из-за вмешательства арабов (которые предпочитали не покупать рабов, а добывать набегами), позволило Западу оправиться, накопить демографические ресурсы и, под властью Каролингов, восстановить могучую империю.

Этому жалкому состоянию «цивилизации» на Западе, естественно, сопутствовал и колоссальный упадок культуры, который Пиренн не отрицает. Напротив, он полагает, что в сфере культуры упадок шел «быстрее, чем в других областях жизни, поскольку, и это следует понимать очень четко, варваризация имела даже более катастрофические последствия для духовной культуры, чем для культуры материальной. Процесс этот наблюдался во всех варварских королевствах, возникших в Западном Средиземноморье, и его можно назвать упадком внутри упадка, упадком внутри человека, живущего в обществе, находящемся в упадке». [Пиренн 1937, с.136]

Таким образом, из книги Пиренна вовсе не следует, что античная цивилизация «процветала» под властью варварских королей. Он писал не просто об уже свершившемся упадке, но об упадке как продолжающейся тенденции; упадке, который прогрессирует из года в год. Для него лишь важно, что эта груда развалин состояла исключительно из обломков римской цивилизации и влияний нарождающейся византийской, но никаких ростков новой цивилизации, якобы принесенных германцами, там еще не было. Следующая мысль, которую я выделил шрифтом, является крайне важной для Пиренна: «Да, это был упадок, но это был римский упадок, в котором не обнаруживалось никаких черт новой нарождающейся цивилизации». [Пиренн 1937, с.57]И здесь мы переходим к следующей теме – к той дискуссии, в рамках которой и была написана книга Пиренна.


2. Пиренн в дискуссии «германистов» и «романистов»
Начиная с XVIII века в кругу французских, а затем и германских интеллектуалов разгорелась примечательная дискуссия о последствиях варварского нашествия на территорию будущих романских стран. Германисты полагали, что решающую творческую роль в последующем развитии Европы сыграли германские завоеватели, которые уничтожили прогнившие порядки Римской империи и «перезапустили» европейскую цивилизацию. Потомки германских воинов, с присущим им духом вольности и рыцарства, составили благородное сословие будущей феодальной эпохи, тогда как крестьянские массы – это, в основном, потомки римских рабов и колонов. Из свойственных германцам демократических институтов выросли права и вольности феодальных сословий, благодаря которым в Европе, в конечном итоге, укоренились идеи Свободы и Права.

Романисты, напротив, утверждали, что эволюция в сторону феодализма наметилась уже в западно-римском обществе, с его могущественными магнатами-землевладельцами и массами крепостных колонов. Будущее феодальное право можно вывести из древнеримской системы взаимоотношений патронов и клиентов. Городское самоуправление также перекочевало в Средневековье прямо из Античности. Романисты, зачастую, отрицали сам факт завоевания и рассматривали германцев скорее как вооруженных мигрантов, использованных для преодоления кризиса местной политической системы (по аналогии с «призванием варягов» в России). Такая интерпретация, кстати, вполне допустима с юридической точки зрения, поскольку варварские вожди (и впоследствии короли) стремились узаконить свои захваты и «выправляли бумаги» сначала у западноримских императоров, выкручивая им руки, а потом – у восточноримских, в обмен на какие-то внешнеполитические услуги. При этом отрицался сколь-нибудь значимый культурный вклад германцев. Их количество в будущих романских странах было недостаточным, чтобы «переработать» местное население демографически. А сама по себе их культура была на слишком низком уровне, чтобы повлиять на культурное развитие более цивилизованных народов. К примеру, единственное слово, которым вестготы за два с половиной века господства обогатили испанский язык, – это слово «палач» [Brown 1971, p.125].

Вопреки ожиданиям современного читателя, граница между лагерями германистов и романистов первоначально не совпадала с национальными границами. Обе доктрины появились во Франции, как идеологическое подспорье для внутриполитических дискуссий. Первыми германистами были французы Франсуа Отман (1524-1590) и Анри де Буленвилье (1658-1722) . Они использовали германизм для защиты вольностей дворянства перед лицом усиливающейся королевской власти. В рамках этой концепции статус и права аристократии получали историческое и даже расово-антропологическое оправдание, что не могло не льстить самолюбию благородных людей. Но более дальновидные интеллектуалы, как, например, первый романист Жан-Батист Дюбо (1670-1742), аббат, дипломат и академик, догадывались, что германизм - это внутриполитическая диверсия, в свете неизбежной трансформации государств из сословных в национальные. Со временем эта дискуссия перешла в популярную плоскость, и, когда французских аристократов тысячами тащили на гильотину, начитанные обыватели наверняка видели в жертвах Революции прямых потомков «диких германских оккупантов», которые некогда «поработили цветущую Галлию» и «навязали народу мерзкие феодальные порядки». Такое «перевернутое» использование германизма в политических дискуссиях продолжалось во Франции даже в XIX веке. Огюстен Тьерри (1795-1856), которому Маркс приписывал изобретение концепции «классовой борьбы», возводил борьбу «третьего сословия» с феодалами в Англии и Франции к исконной борьбе покоренного народа с германскими завоевателями. Его творчество было востребовано публикой в эпоху Реставрации во Франции, когда буржуазию возмущала власть «старорежимного» дворянства, навязанная иноземными штыками («все сходится!»).

В XIX веке, с развитием национализма во Франции и в Германии, и с обострением отношений между обеими странами, полемика германистов и романистов постепенно переросла в полемику национально-ориентированных подходов к истории. Немецкие ученые хотели видеть своих далеких предков не разрушителями цветущей цивилизации, а теми, кто прервал гниение уже умирающей сущности и осуществил перезагрузку цивилизации в Европе, дав ей новый творческий импульс. «Германский дух» исполнил «волю истории». Пример наиболее «прямолинейных» германистов - философы Шлегель (1772-1829) и Гегель (1770-1831), отражавшие настроения немецкой публики в эпоху национального подъема, связанного с победой над Наполеоном. Во второй половине XIX века эстафету германизма приняли профессиональные историки на службе восходящей немецкой государственности. Но если брать крупные фигуры в немецкой исторической науке, такие как Ранке (1795-1886) и Моммзен (1817-1903), то научная основательность у них перевешивала концептуальный схематизм. К тому же, отдельные элементы романизма были полезны даже с точки зрения немецкой государственной идеологии. Например, немцы любили писать о процветании Италии под мудрым управлением Теодориха, старавшегося максимально сохранить местную цивилизацию. Однако ближе к Мировой войне, а особенно в межвоенный период, когда в Германии победил радикальный национализм, германизм в науке перемешался с государственной пропагандой и приобрел совсем уж неприличные обертоны.


Иллюстрация 1.9.2.3. Нет, это не безумный ученый из фильма «Назад в будущее», а Теодор Моммзен (1817-1903) – немецкий историк, политик, патриот и многодетный отец. Автор хорошо живописующей его крылатой фразы: «чешский череп если и недоступен для доводов логики, то вполне доступен для ударов».

Французам после поражения во Франко-Прусской войне резко разонравилась идея о том, что их предков некогда «отформатировали немцы». Они весь исторический позитив стремились свести к местным кельтским и галло-римским корням, а вклад германцев в историю своей страны ограничивали только насилием, грабежами и бессмысленными разрушениями. Самым радикальным представителем нового поколения романистов был Фюстель де Куланж (1830-1889), которого Пиренн в своей книге цитирует как единомышленника. («Очень справедливо заметил по этому поводу Фюстель де Куланж: «Если мы посмотрим, как жили люди через 150 лет после смерти Хлодвига… то мы увидим, что их жизнь и жизнь общества в целом не сильно изменились по сравнению с тем, какими они были в последнее столетие существования Западной Римской империи». [Пиренн 1937, с.221]). Фюстель де Куланж вообще отрицал факт германского завоевания, но большинство французских историков не были столь радикальны и признавали важность вмешательства германцев, однако в чисто негативном смысле (погромы и разрушения). И это, конечно, лучше соответствовало политическим запросам предвоенной и межвоенной эпохи.


Иллюстрация 1.9.2.4. «Сударь, вы оскорбили меня своей рецензией. Извольте к барьеру!» Французский историк Фюстель де Куланж (1830-1889).

Германизм хорошо вписался в идеологию великогерманского превосходства и оправдания германской агрессии. Французские историки считали своим моральным долгом оспорить идею о том, что сапог немецкого завоевателя является творческим фактором мировой истории (пусть даже не сейчас, а в глубокой древности). Одним из таких историков был хорошо известный российской публике медиевист Ле Гофф. Чтобы упросить задачу, приведу цитату из диссертации российского историка Дмитрия Волошина [Волошин 2006]:

«Ле Гофф мрачными красками рисует средневековую Европу, заторможенную в своем развитии почти на тысячу лет варварским нашествием. ...Barbaricum по природе своей не был способен к созиданию и производству... Попытки варваров воспринять элементы культуры и политической организации империи имели печальные последствия: этим варвары ускорили, отягчили и усугубили ее упадок. Закат варвары превратили в регресс. По Ле Гоффу, имел место регресс количественный: варвары подорвали людские ресурсы империи, экономическую жизнь, системы коммуникации и ирригации. Этим процессам сопутствовали упадок вкуса, нравов, техники, общий демографический спад и т.д.» [Волошин 2006, с. 229-231]

Несмотря на то, что романизм в меньшей степени, чем германизм, был «измазан» в низкопробной политической пропаганде, он тоже активно использовался для подкрепления государственных интересов (Франции). Волошин в своей диссертации дает хороший пример тому, описывая межвоенное творчество французского историка Ж. Атта:

«Мысль о преемственности античной и средневековой цивилизации постоянно встречается на страницах его работ. Свое видение проблемы континуитета он развивает на примере Эльзаса. Речь идет о непрерывном нахождении местного галло-римского населения в областях Эльзаса после вторжения германцев. Эта концепция направлена против высказываний тех немецких историков, которые утверждали, что германцы полностью уничтожили в IV-V вв. н.э. галло-римское население Эльзаса и создали новую цивилизацию. Атт поставил своей целью доказать, что обоснование немецкими историками претензий на французский Эльзас лишены какой-либо исторической основы. Рассматривая положение Эльзаса после вторжения германских племен, Ж. Атт показал, что захват Эльзаса не означал конца римских городов и галло-римских деревенских общин. Для обоснования своего тезиса автор использует результаты археологических исследований и свидетельства сохранившихся галло-римских памятников Эльзаса». [Волошин 2006, с. 237]

Как видим, даже такая «сугубо кабинетная» тема, как «преемственность античной и средневековой цивилизации», вполне может быть использована как аргумент в напряженном межгосударственном споре. Начинают спор историки и археологи, а продолжают «выяснение истины» танки и бомбардировщики. Это и есть тот исторический контекст, в котором была написана книга Пиренна.

Пиренн в своей межвоенной книге выступает противником германизма и сторонником умеренного и несколько модифицированного романизма. В отличие от классических романистов и германистов, начало развития средневековой западноевропейской цивилизации он относит не к эпохе Позднего Рима и не к факту германского завоевания. Стартовой точкой становится арабское вторжение в Средиземноморье, которое разрушило морскую торговлю Европы и обрекло ее на натуральное хозяйство. При этом франкские аристократы, которые в этих условиях вынуждены были создавать новую Европу, построенную на феодальных началах, были не «чистыми» германцами (по культуре и крови), а результатом двухсотлетнего романо-германского синтеза.

Ниже мы приведем несколько цитат, взятых из разных мест обсуждаемой книги, которые демонстрируют, насколько непримиримо Пиренн относился к германизму.

«Можно сделать вывод, что после поселения на территории Римской империи все героические и яркие черты германцев, составлявшие их национальное своеобразие, исчезли под влиянием римской действительности». [Пиренн 1937, с.41]

«Германцы не принесли с собой никаких новых идей... И в области языка, и во всех других сферах жизни германцы ассимилировались, практически слились с новой для них средой обитания. Такой же подход они демонстрировали к существовавшим общественным порядкам — в культурной, политической и экономической, областях». [Пиренн 1937, с.136]

«Традиции Античности сохранялись в культурной жизни и в VII в. ...В то же время вклад германцев в эту культурную жизнь был абсолютно нулевым». [Пиренн 1937, с. 142]

«Обосновавшись в Романии, германцы, в отличие от ирландцев и англосаксов, не привнесли в ее культурную жизнь какие-то национальные самобытные традиции своего искусства». [Пиренн 1937, с.152]

«Что действительно удивляет, так это практически полное отсутствие германских черт или традиций в королевствах, которыми правили германские королевские династии. Язык, религия, государственные институты и искусство — все это не содержало ничего или почти ничего германского». [Пиренн 1937, с.166]


Подборка цитат может навести на мысль, что такая решительность в отрицании германизма связана с особенностями биографии Пиренна и с его вовлеченностью в политико-идеологические баталии, развернувшиеся до, во время и после Мировой войны. Известно, что Пиренн сильно разочаровался в Германии после того, как она в 1914 году вторглась в его родную Бельгию. Сын историка погиб, сражаясь против немецких захватчиков. За антинемецкую фронду оккупационные власти отправили Пиренна в концлагерь. Согласитесь, трудно требовать от историка с таким жизненным опытом абсолютной беспристрастности и аптекарской точности при оценке германского вклада в историю Европы.

Однако человек, который читал Пиренна внимательно, должен возмутиться попытке записать его в типичные представители «обиженных малых национализмов». Дезавуируя теоретический германизм, Пиренн не пытается взвалить на немцев «историческую вину» за крах античной цивилизации. Напротив, он освобождает немцев от груза этой вины и перекладывает ее на арабов-мусульман. В нарисованной им картине, античная культура и многие институции римской эпохи в VI-VII вв. продолжали существовать под германской «крышей», а сами германцы просто пополнили братский круг народов «Единой Средиземноморской Европы». Более того, он признает за германцами творческую роль в переустройстве Европы после краха, вызванного арабским завоеванием. «Свою роль в истории начал играть германизм. До этого римская традиция была непрерывной. Теперь начинала формироваться новая своеобразная цивилизация — римско-германская». [Пиренн 1937, с.282] Истоком Империи Карла Великого стала «основанная на германских традициях Австразия» [Пиренн 1937, с.274].

В сухом остатке, предчувствуя угрозу новой внутриевропейской войны, мудрый Пиренн искусно вывел тему «конфликта цивилизаций» за пределы круга европейских народов и назначил виновными в крушении античной цивилизации не «диких германцев», не «загнивающих римлян», не «мракобесов-христиан», как другие историки, а абсолютных чужаков, «которых не жалко», - арабов и мусульман. (Да и этим чужакам он приписал не только разрушение, но и толчок, послуживший дальнейшему развитию Европы к ее современному состоянию)

Бельгийский историк оказался на высоте той исторической миссии, которая возложена на Бельгию, расположенную на пограничье между романской и германской частями Европы. Не случайно Брюссель был назначен столицей Евросоюза: это должно символизировать прекращение вековечных раздоров между германской и латинской «расами». Пиренн постарался разрушить само дихотомическое противопоставление римлян и германцев, лежащее в основе общепринятой картины перехода от Античности к Средневековью. Доктрина Пиренна идеально соответствует изначальной идеологии европейского единства, под которую создавался Евросоюз.

Если вычистить из доктрины Пиренна следы романистско-германистской дискуссии, а также связанные с ней полемические перегибы (в частности, демонстрацию «процветания» цивилизации под властью варваров), то вот что мы получим в чистом остатке. После крушения Западной Римской Империи, Европа оказалась безоружной перед ориентализирующим влиянием Византии. Средиземноморское экономическое и культурное единство никуда не делось, но бедный и дезорганизованный Запад теперь стал в нем безнадежно ведомым. А Восточная Римская Империя, в свою очередь, все более ориентализировалась под влиянием своих процветающих ближневосточных провинций, а также Персии. По итогам этой эволюции, Европа окончательно превратилась бы в культурную периферию Высокой Азии, как было еще в доантичные времена. Спасли арабы-мусульмане своим джихадом. Они «провели огненную черту», отрезали Западную Европу от влияний Ближнего Востока, послужили для нее тем враждебным полюсом, от которого она была вынуждена отталкиваться, и, в итоге, вынудили Европу превратиться в то, чем она стала. Близкой концепции придерживается современный влиятельный антиковед Питер Браун (р. 1935), который от Пиренна отличается более реалистичным взглядом на состояние цивилизации под властью варваров (его книгой [Brown 1971] мы займемся во вставке 1.9.4).

Разобравшись с книгой Пиренна, далее мы проясним вопрос о степени и характере упадка цивилизации в V-VII вв., опираясь на более современных авторов.

Примечание об источниках.

Пиренн 1937 - Пиренн, Анри. Империя Карла Великого и Арабский Халифат. Конец Античного мира. М., 2011.

Пиренн 1927 - Пиренн, Анри. Средневековые города и возрождение торговли. Горький, 1941.

На русском языке наиболее полную информацию о полемике французских и германских антиковедов можно найти в диссертации Дмитрия Волошина (правда, о Пиренне автор упоминает лишь мельком):

Волошин 2006 - Волошин Д.А. Падение Римской империи в исторической мысли Германии и Франции XIX - XX вв. Дисс...к.и.н. Армавир, 2006.

Расшифровку прочих ссылок см. в Библиографии.
Tags: Поздняя Античность, Рим, история, источники
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments